О природе молитвы

Молитва – это готовность к встрече другого «я» со всем тем, что у меня есть. Это способность распознавать безусловное в условном. Это ожидание встречи с Богом на пути, а не уклонение от пути (…) Христианин никоим образом не обязан отворачиваться от мира, чтобы встретиться с Богом, так же, как и искать святая святых непременно в алтаре. Зато идти в мир он, несомненно, обязан, идти в безусловной любви, чтобы встретить там Бога (…) А это значит видеть повседневное во всей его глубине, быть готовым даже в телефонном звонке встретиться с нашим Богом. Пока мы скользим по поверхности жизни, это невозможно; это возможно лишь при «уповании на Господа» — однако при таком, каким было упование Неемии: с мастерком каменщика в одной руке и с мечом в другой.

Вполне возможно, что у вас есть некоторые заботы, которые порой лучше, чем молитва, особенно в чрезвычайных ситуациях. Существует поговорка, приписываемая св. Иерониму, что всё, что верующий делает — это молитва и существует пословица: «Работающий добросовестно молится дважды». Это можно сказать, потому что верующий боится и почитает Бога своей работой и помнит заповедь — не вредить никому или не пытаться украсть, обмануть, или смошенничать. Такие мысли и такая вера, несомненно, превращают его работу в молитву и жертву хвалы.

Приняв этот небольшой набросок имени и события за отправную точку, позвольте мне сказать, что мой интерес к теологии является функцией моего интереса к имени Бога, а мой интерес к имени Бога является функцией моего интереса к событию, а мой интерес к событию является функцией моего интереса к молитве. Я всегда молюсь о событии (…)

Молитва — это не частная собственность верующих, а общая страсть, по сути, общий удел всех нас, ибо мы все молимся и плачем о наступлении чего-то, даже если (и особенно если) мы не знаем, чего именно. И это заставляет нас молиться о том, чтобы иметь возможность молиться (…)

Завершаю (и что может быть уместнее?) молитвой: о богословии, об истине богословия, об истине события, которая также является молитвой о самой молитве. Под «истиной события» я подразумеваю истину, чтобы взглянуть в лицо которой, мы должны быть достаточно смелы — истину открытого, неопределённого и непредсказуемого будущего события.

Я молюсь, воздевая обе руки. Правую — страстно исповедуя имя Бога, неудержимое событие, которое заставляет мир трепетать от открывающихся возможностей. Левую — исповедуя то, что также является важным для имени Бога, а именно, готовясь к возможности, что мы должны будем отказаться от имени Бога. Ибо если это имя таит в себе непредсказуемое будущее, то, где гарантии, что грядущее событие придёт под знакомым именем Бога? В конечном счёте, я утверждаю, что истина события есть не имя, а дело. Так что давайте наберёмся смелости спросить: к чему мы взываем, когда взываем, когда произносим и молимся во имя Бога. К чему мы взываем, когда молим о пришествии Царства Божьего? Не накликаем ли мы на себя больше трудностей, чем сможем вынести?

Если действительно Иисус учил своих учеников молиться таким образом [речь идет о молитве «Отче наш»], тогда он говорил, исходя из их положения и знания их души, но в то же время — и из глубин еврейской молитвенной традиции. «Подлинная молитва есть творение евреев». Что может подразумеваться под этим, когда мы созерцаем еврейскую молитву на фоне великих древнеиндийских, древнеперсидских, вавилонских, египетских молитв? Да ничего иного, как только то, что здесь особым, непосредственным образом человек обращается к Богу. Учить молиться — значит поверх всех буквальных смыслов учить обращаться к Богу. В религии, обходящейся без наглядных образов, это очень важно, а уж тем более в религии, все яснее постигающей, что «небеса и небеса небес не вмещают Его» (1Цар. 8, 27). Вселенная не предоставляет больше опоры человеку для обращения к Богу (…)

Согласно еврейскому учению, грех есть искажение человеком основополагающего отношения между Богом и человеком: в результате этого искажения человек перестает быть в подлинном смысле творением Бога. Прощение же есть восстановление основополагающего отношения с Богом, после того как человек, благодаря возвращению, снова обретает состояние богосотворенности. Возвращению, если человек совершает его всей своей душой, ничто не может помешать, в том числе и грех первых людей. Грех этот изменил исходную ситуацию, но не помешал свободе и силе Бога, способного преодолеть ее, ибо творческой воле Бога не может принести ущерба никакое действие сотворенного. Человек вновь и вновь начинает как творение Бога (…)

Так как путь человеческий, как бы далеко он ни завел, все время начинается сызнова, молящийся говорит правду, когда каждое утро, по пробуждении, обращается к Богу со словами: «Душа, которую Ты дал мне, чиста». Да, каждый грешит, но каждый может вернуться. «Ворота молитвы всегда открыты» (Мидр. Тхиллим на Пс. 64), или, как выражается Иисус: «Стучите и вам отворят» (…). Прощение не эсхатологично, но вечно присутствует здесь и теперь. Непосредственность отношения к Богу — союз, установленный при сотворении человека, союз, который не отменялся и не отменится (…)

Еще раз мы должны бросить взгляд назад, туда, где расходятся дороги иудаизма и христианства. Учение Израиля о грехе, являющееся учением фарисеев и Иисуса, я только что в главных его чертах описал (…)

У Павла (Рим. 5,18 и сл.) из-за непослушания одного обречены на грех оказались многие, из-за одного преступления приговор распространился на всех людей; иначе чем через Христа избавиться от проклятия нельзя. В своих посланиях Павел хранит почти полное молчание о возвращении к Богу, к которому призывал Иисус вслед за пророками и фарисеями; Павел знает только приобщение ко Христу, единственно благодаря которому вновь устанавливается основополагающее отношение между Богом и человеком (…)

Непосредственность отношения человека и Бога упразднена (…) Иными словами, после того, как Иисус дал своим ученикам наставления о молитве, вокруг Божества была как бы воздвигнута стена, в которой пробита только одна дверь.

Роль религии — тренировать людей жить с границами, напоминать им о границах, помогать осознать границы природного существования, а не отрекаться от них; вопреки миру техники вспоминать о подлинных границах жизни и жизненного опыта. Религия – это попытка разобрать письмена смерти.

Однако религия говорит и еще одно. Оно говорит о нашей богоспособности, о нашей способности к истине, к трансцендентности и любви. Ничто не может отлучить нас от любви Божьей. Основополагающая мысль о том, что мы способны к любви, очень часто затемняется в протестантизме. Из-за подчеркнутого исповедания грехов просто не приходит в голову, что есть и другие аспекты, что мы действительно способны любить, что любви можно научиться, что она не просто полностью абстрактная утопия, но действительно существует, что она уже случалась в нашей жизни (…)

Одна американская духовная песня называется „Breathe on me, Breath of God“ [Примечание: вольный перевод этой песни стоит в нашем Сборнике песнопений под номером 114]. Я постаралась ее перевести.

Дыханье Божье, войди в меня.
Снова наполни меня жизнью,
Чтобы я полюбил то, что любишь ты,
И спасал бы данное тобой.

Дыханье Божье, повей на меня,
Пока мое сердце не откроется тебе,
Пока я не возжелаю желанного тобой
В делах и в надежде.

Дыханье Божье наполняй меня,
Пока я целиком не стану Твоим,
Пока твой огонь не возгорится во мне
На этой темной земле.

Когда я попробовала помолиться приведенной молитвой о Божьем дыхании, мне стало ясно, что в нашем положении мы молимся о Божьем Духе только тогда, когда включаем в эту молитву все творение. «Святая Руах, сохрани творение!» Поэтому последняя строфа моей молитвы, которой я и хочу завершить звучит так:

Дух жизни, дыши во мне,
Учи меня делиться воздухом,
А также водой и хлебом.
Приди, чтобы освятить землю.

Молитва во всех основных своих формах: как плач, просьба, благодарение и хвала, — прежде всего, выражение и высказывание того, что движет человеком – пред Богом. Поэтому она несет свой смысл и свою ценность в себе самой. Она – самоценность. И незаменимое значение молитвы в том, что она — это место полной открытости и честности, последней серьезности и безусловного доверия.